Не будучи способными - по определению - понять Голема, попробуем, однако, понять писателя, который призвал его к существованию. Почему свои идеи он выразил именно таким способом, то есть голосом "нечеловеческого" суперкомпьютера? Его это взгляды, или не его? Что, наконец, следует из кавычек, которыми автор снабжает дискурс Голема?

Одно несомненно: в романе писатель отражается для нас не только в одном зеркале; он выступает в роли Голема, это правда, но также понемногу в роли Крива и Поппа, и выступает, таким образом, с перспективы как человеческой, так и нечеловеческой. Он один раз посмотрит на человечество с безжалостной дистанции, помыкая самыми дорогими ценностями человеческого рода, в другой раз на премудрую машину он посмотрит глазами ребёнка, тоскующего по отцовскому авторитету - и тогда мы узнаем в нём героя "Гласа Господа", Хогарта, который не сумел своё знание освободить от иррациональных, культурных обусловленностей. Или скажем по-другому не только не мог освободить, но вообще сконструировать - без опоры на чисто человеческий, внеразумный фундамент ощущение, склеенное понемногу из эмоций и рефлексов.

Диалог "человечности" с "нечеловечностью", который, пожалуй, является главным содержанием "Голема XIV", мы найдём рассеянным по всему почти предыдущему творчеству Лема - от "Больницы преображения" до последних книжек. Только здесь, однако, приобрёл он такое синтетическое выражение и интерпретацию: "голос Разума" здесь очистился и освободился от своего человеческого происхождения, а своеобразная чудовищность этой перспективы была подчёркнута - уж не знаю, по желанию ли автора.