Весна в этом году выдалась внезапная и жаркая. Снег стаял еще в марте, и Москва превратилась в помойку, обнажив накопленные за зиму отбросы многомиллионного города. Казалось, что только-только закончилась изнурительная бесконечная война и на развороченные улицы еще не вступили санитары. Курганов внезапно остановился.

– Не могу. Гнусно здесь. Лучше уеду!

– Куда?

– Все равно.

– Когда все равно, лучше никуда не ехать, – резонно заметил Веня.

Курганов остановился возле горбатого моста через Яузу и, пользуясь тем, что вблизи не было ни одной живой души, торопливо принялся объяснять:

– Когда после побега нас развели по разным зонам, я попал под Чупу. Поначалу было совсем хреново, но потом прибился к двум поморам. Они сидели за убийство рыбинспектора. Оба были отъявленные браконьеры, и слава о них шла по всему Белому морю. Два простых мужика, ничего не знающих, кроме своих заколов, тоней и морских отливов. У них-то я и набрался мудрости. Простой, житейской. Они и в убийстве не раскаивались. Объясняли просто. Рыбинспекторы обычно забирали рыбу, иногда штраф выписывали. А этот взял и порезал сетки. А как помору содержать семью, если он остался без сетки? Вот за это мужика и пристрелили. Все просто. Закон природы. Их и осуждать за это нельзя…

– Мне-то это все к чему? – устало спросил Веня, которого начинало раздражать пресловутое российское самокопание.

– Я про себя… – нервно ответил Курганов. Он должен был выговориться, и перебивать его не имело смысла. – Кум доверял им полностью, отпускал в морс. Они ловили ему семгу. Под собственное честное слово стали брать и меня. Однажды я спросил у Парома, что он будет делать, когда вернется домой. «Рыбу ловить», – ответил он просто. Понимаешь? Тюрьма, зона, конвой – лишь затмение жизни. А сама жизнь заключается в наших самых простых действиях.