Прогностическая православная фантастика в своих построениях исходит из точки конца земной истории, неложного и непротиворечивого знания о нем. И как никакая другая фантастика она дает (предлагает) читателю возможность непосредственного, личного участия в творении будущего – всего того, что предшествует последнему сроку. Покаяние («перемена ума») одного может изменить судьбы многих, перевесить чашу гнева, готовую пролиться, отодвинуть еще ненадолго завершающую точку. (В этом смысле проблема нынешних малых, несоизмеримых с советскими, тиражей не так важна.) То же самое в больших масштабах теоретически может отодвинуть эту точку вплоть до необозримого будущего, в котором человечество расселяется в космосе, мирно совершает там свой гешефт и совершенствует свой гештальт. Строго говоря, последнее и есть самая настоящая православная фантастика, а те произведения, где автор исходит из перспективы недалекого Армагеддона на Земле – это в общем-то христианский реализм и прагматизм.

Иными словами, православная фантастика не должна, не имеет права снимать с себя обязанность проповеди. Как любой христианин, православный писатель (тем более обладающий даром Божьим) не может устраняться от сообщения ближнему благой вести и «признаков антихриста». «Не для вас одних дано вам разуметь это, а через вас для целого мира, чтобы все, сами утвердившись в деле Божием, и другим могли быть полезными» (преп. Серафим Саровский).

С другой стороны, как инструмент воинствующего Православия соответствующая фантастика не может не быть акцентированно государственнической, поддерживающей укрепление русской империи, воссоздание симфонии Церкви и государства, расширение геополитических и культурных пределов русской православной цивилизации.