«Не давайте ему разрезать утку! — Мне кажется, именно это они говорят. — Он же американец! Он слишком глуп и неуклюж! У них в Америке все подают уже нарезанным! Он просто не знает, как это делается! Он порежется, этот идиот! Срам да и только!» Появляется картонная тарелка с маленьким ножом для разрезания утки, и другая — с самой уткой, шипящей, горячей: голова, ноги, клюв, внутренности — все на месте. Обжигая пальцы, я поудобнее поворачиваю птицу, следуют несколько секунд не очень ловкой борьбы с ней, и мне удается отделить ножки, грудку и крылышки, как это принято во Франции. Я разрезаю голову, чтобы мой друг Филипп мог выковырять мозг (он француз, они любят утиные мозги). Лучший кусок грудки предлагаю нашему гостеприимному хозяину, дядюшке Хэю.

Толпа довольна. Они аплодируют. За моей спиной бегают и возятся в темноте дети. Еще недавно их было всего несколько, но новости об американце и его друге-французе распространились, и детей стало больше, да и сотрапезников прибавилось. Они подходили всю ночь, добирались с окрестных деревень по двое-трое. Они приплывали в своих лодчонках и высаживались на берег на крошечном наделе дядюшки Хэя. Они цепочкой тянулись по илистому берегу реки, по валу из высохшей грязи, который служит одновременно магистралью и дамбой, является частью запутанной, столетиями складывавшейся ирригационной системы и простирается на сотни миль. Время от времени около меня появляется какой-нибудь ребенок. Он гладит мою руку или норовит ущипнуть, притворно удивляясь цвету моей кожи и волоскам на ней. Он в некотором замешательстве, похоже, более старшие дети подначили его пойти и ущипнуть Огромного Американского Дикаря, который когда-то бомбил и обстреливал их деревню, но теперь пришел с миром — поесть утки и выпить местного ядовитого пойла с героями Отечества.