Илья хватанул ртом воздух и безнадежно махнул: дескать, все равно не поймете.

— Одним словом, так, Володя, — сказал Анатолий Григорьевич. — Конечно, я понимаю, что ты никогда не занимался подобной работой, а если и занимался, так это было в бытовом порядке…

При весьма сумбурном и сомнительном словосочетании «бытовой порядок» Анатолий Григорьевич запнулся и выразительно посмотрел на Владимира, а потом быстро добавил:

— Я знаю, ты знаком с этими ребятами. Что-то они слишком напуганы. Прощупай ситуацию. Хорошо? Все-таки дело касается Ильи…

* * *

На просторной белоснежной кухне, отделанной и оборудованной по европейским стандартам, сидели двое: долговязый парень лет двадцати трех, узкоплечий, угрюмый, с длинным, семитского типа носом, запавшими темными глазами с болезненными коричневыми кругами под ними и большим жестким ртом, и атлетического телосложения блондин в клубной спартаковской футболке.

Долговязый нервно курил одну сигарету за другой, время от времени судорожно вздрагивая и вжимая голову в плечи, как от холода.

В его лице, скорченной фигуре и всей его позе было столько пришибленности, нервности и первородного, животного страха, что при первом же взгляде на него создавалось впечатление: этот человек сильно напуган и подозревает весь мир.

Блондин был задумчив и сосредоточен.

— Значит, у тебя было то же самое, что и у Антона, Валек? Звонили и молчали?

— Звонили, — угрюмо проговорил Валентин. — Я уже и матом крыл на пятом разе, а все равно не бросает… слушает, сука.

— Так у тебя же АОН.

— Что?

— Автоматический определитель номера, — с некоторой досадой пояснил блондин.

— Да че там, Олег… ничего не показывает.

Наверно, с автомата звонит, гнида.

— Понятно.

— Ты думаешь… Антона убили? — неожиданно простонал, буквально проблеял Валек.

Олег Осокин посмотрел на него и пожал плечами с таким видом, как будто на них уже навалили надгробную плиту.