Пока же "аристократический принцип" проявляется в поднятии планки истинной философии на такую высоту, что, кроме их самих, на нее никто не может взобраться. Когда Хайдеггер отказывается от берлинской профессуры, Ясперс констатирует: "…в Берлине теперь не будет философии… Берлин падает в цене" (письмо 102). А вот как Хайдеггер судит о Гуссерле: "…говорит такие тривиальности, что просто жалость берет… люди уже не следуют за ним" (письмо 16). Ясперс высказывайся о Шелере следующим образом: "…он был светом обманчивым… я никогда не мог ни ненавидеть его, ни любить…" (письмо 65). Во всех этих оценках присутствуют пророческие интонации: философ видится как вождь, за которым должны идти, который должен быть истинным, а не обманчивым светом, подлинным, а не поддельным (до 1933 года молчаливо предполагалось, что оба корреспондента интуитивно понимают слово "подлинный" одинаково; потом выясняется, что это совершенно не так). Число такого рода суждений можно без труда многократно умножить: первые две трети переписки переполнены профетическими оценками студентов, профессоров и просто общих знакомых, совершенно неспособных им соответствовать, не оправдывающих ожиданий, не отвечающих великому призванию. И только в 1936 году находится, наконец, идеальный немецкий студент; им, правда, оказывается… девятнадцатилетний Фридрих Ницше, текст которого Хайдеггер посылает Ясперсу: он способен дать "нынешней молодежи пример того, как видит свою жизнь девятнадцатилетний юноша" (Хайдеггер, письмо 122). "Да, — соглашается Ясперс, — вот таким должен быть немецкий студент!" Появление имени Ницше в 1936 году не случайно. Ясперс только что выпустил посвященную ему монографию, которую Хайдеггер резко отрицательно оценил в одной из своих лекций о Ницше2 (первое публичное отмежевание от своего друга, о котором тому, скорее всего, стало известно), положивших начало знаменитому "повороту" в его философии.