Директор брезгливо согласился. Визитер в назначенный день привел костлявую особу, если отмыть - лет двадцати двух, в мышиной жакетке и юбчонке того же достоинства, в нафталиновой чернобурке и мушкетерской шляпе.

Директор, а собственно, что скрывать, сам пианист Ян Шпачек, сел за инструмент, взял с голоса девицы несколько аккордов, и внимательно замер, когда она запела.

Слабость слуха и гортанные переливы альта.

Дурно? Даже более чем дурно.

Но изюминка определенно есть, даже не изюминка, а добрая доза стрихнина. Так-так.

Девица, спела, все, что помнила.

Шпачек хлопнул крышкой рояля. Отрезал:

- Беру на две недели. Как тебя зовут.

- Имени на афишу не надо, я замуж выхожу. - глупо уперлась певичка и не к месту расхохоталась, да так заразительно, что сам Шпачек показал желтые зубы и захорькал, как верблюд.

- Черт с тобой. Поставим три креста.

На свежей афише напечатали праздничным аршинным шрифтом арт нуво:

“Дебютантка + + +, прямо из !Парижа! Употребляема в высшем обществе! Грация! Фурор! Дебютный номер - chansonette “Мое прелестное дитя”. Бисирует по желанию почтенной publique”

Она вышла на сцену, ослепленная светом, в нелепом голубом платье-хитоне.

На вороной лоснящейся от помады стрижке “а ля гарсон”, с завитками на скулах - шатался высоченный плюмаж из голубых и белых страусиных перьев.

На шее нитка фальшивых, ну, конечно же фальшивых бриллиантов, и в левом ухе - дань эксцентрике - серьга солитер, тяжелая каплевидная жемчужина в оправе.

Певичка слышала оркестр из ямы отдаленно, взмокли от страха ладони.

Три креста оперлась на спинку бутафорского стула. В зале из сострадания кто-то похлопал.

“Райские грезы” - прозвучали фальшиво. “Тонкинка” - еще того хуже.

Шпачек за кулисами сплюнул и отвернулся.