Годы идут. Каждый день нам приносят новую газету, иллюстрированные журналы для филателистов, котовладельцев, холостяков и маленьких девочек, рекламные вывески облепляют вычурные барочные фасады, баллон устаревших век назад братьев Монгольфье паря над городом обещает жителям “горячие бутерброды от Оливье за умеренные цены”.

Слова “Прекрасная Эпоха” появляются везде: на фирменных дамских лифах и аптечных пузырьках, на детских бутылочках и зеркальных куполах каруселей.

На бульварах пахнет жасмином и жареными каштанами.

Мальчишка скачет через ступеньку, размахивая бидоном, в кармане перешитых отцовских штанов треплется мелочь, впереди - очередь в керосиновую лавку и долгий летний день.

Дама в голубом шифоне трогает пухлым пальчиком ручку фонографа и трепетным сопрано произносит в неприятный черный раструб бессмертную фразу: “У Мэри был барашек. Маленький барашек был у Мэри”. И через несколько мгновений злокачественный аппарат повторяет эту нехитрую фразу с таким кошмарным шипением, кашлем и карканьем, что бедная дама три дня мучается мигренью и наотрез отказывается петь перед гостями.

В гастрономических магазинах на Ключевой улице начали продавать новомодные консервы - тяжеленные банки, которые приходилось открывать прямо за прилавком при помощи жуткого механизма, помеси гильотины, штопора и коловорота. Покупатели кидались на новинку и благоговейно тыкали вилками в содержимое монументальных банок - изредка вылавливая из несъедобного желе нечто похожее на плоскую сардинку без головы.

Но вскоре ангельский лик Прекрасной Эпохи с дьявольским коварством подмигнул ошарашенным жителям Империи.

Косым ливнем пронеслись первые убийственные слухи.

В подвале магазина Колониальных товаров “Шнеерович и сын” в среду была выкурена первая опиумная трубка.