Пушки, таким образом, были пристреляны. Теперь оставалось немногое: требовалось раздразнить немцев, чтобы вновь засечь точки, установленные ночью взамен обнаруженных или поврежденных, и соответственно этому, а также погоде - главным образом ветру - слегка подправить наводку, "довернуть", как говорят артиллеристы.

- Кто у телефона? - кричит Снегин. - Что вы там натворили с доворотами? Что? Все в порядке? Не сбивали?

Он вздыхает с облегчением, и сидящий рядом Баранов вздыхает точно так же. Что-то выслушав, Снегин говорит:

- Не подпускайте больше этого разиню к телефону, чтобы он не путал, сто чертей ему в левую ноздрю... Через минуту зарядить и доложить!

Он возвращается на свой чурбак и, улыбаясь, отдувается:

- Фу-ты... Разматыч, жив? Скоро, скоро... Заряжают.

Тем временем Логвиненко по другому телефону соединяется с комиссаром батальона, которому предстоит атаковать.

- Соловьев? Ударная группа на месте? Потолковал с людьми? С каждым? Будем действовать, как условлено. Изменений нет. По-вчерашнему, понятно? Пусть люди приготовятся, сейчас Снегин начинает. Ждите команды...

Логвиненко еще говорил, когда Баранов передал:

- Готово!

- Разматов, готово! - кричит Снегин. - Хорошо, даю. Один снаряд, огонь...

Баранов повторяет:

- Один снаряд, огонь!

И прибавляет от себя:

- Живей там поворачивайтесь! Быстрее огоньку!

Затем выкрикивает:

- Выстрел!

- Разматов, выстрел! - передает Снегин.

Несколько секунд в блиндаже стоит напряженное молчание. Доносится глухой удар. Все ждут, что скажет Разматов, как упадет первый снаряд.

- Так, так... - наконец произносит Снегин. - Ладно, Разматыч... Правее, ноль-ноль три, два снаряда, беглый огонь...