Южной ночью Мотовилов черпает из воронки "ржавую воду вместе со звездами". И в насыщенной самыми будничными, а то и жестокими, ранящими подробностями баклановской прозе поблескивают звезды чистейшей лирики: "Где-то фыркает лошадь в тумане, слышны приглушенные голоса... Я люблю эти ночные приглушенные солдатские разговоры, хрипловатый голос между двумя затяжками, запах махорочного дыма".

Или вот пронзительное упоминание в романе "Июль 41 года" о коротком счастье бойцов, вместе со своими случайными зазнобами "укрытых звездной полой июльской ночи" - такой же недолгой, как вся сужденная им жизнь, не раз оплаканная писателем и в других книгах ("Вот их, погибших в сорок первом, когда все рушилось, особенно жаль. Ведь они даже издали не увидели победы", - сказано в повести о Третьякове).

Будучи чуть моложе Бакланова, я особо благодарен ему за самые добрые слова о наших сверстниках, с их тоже, по большей части, кратким веком, у многих из которых даже на фронте с уже "обветренного, грубого лица" по-прежнему глядели детские глаза и кто, даже став командиром, смешил подчиненных своим "петушиным "смирно!"" тех, кто, как Третьяков, навеки девятнадцати-, двадцатилетние...

Вообще, перечитывая написанное Баклановым, чувствуешь, как в тебе, словно в одном его персонаже, "все расшевелилось заново" - и память военных лет, и тогдашние надежды, и позднейшие потрясения и разочарования. Будь это драматические судьбы фронтовиков, вроде участи героя повести "Карпухин", или, увы, порой их собственные печальные метаморфозы, подобные случившейся в романе "Друзья" с архитектором Виктором, овладевшим, по чьему-то ядовитому определению, искусством плыть по жизни "любым стилем в любую погоду", или с историком Ильей Константиновичем в повести "Меньший среди братьев".

Нет, последний не ровня, не чета ни Виктору, ни другому откровенному карьеристу Евгению Степановичу Усватову ("Свой человек").