И так было много лет.

Переписка то расстраивалась, то налаживалась вновь. С каждым попутчиком я получал множество приветов, а потом вести о ней пропадали на несколько месяцев. Наступали летние каникулы, и я опять предпринимал это длительное путешествие, чтоб только несколько часов, в лучшем случае несколько дней, побеседовать с ней, посидеть рядом на садовой скамейке.

Бодро и размашисто шли мальчики-месяцы, и когда их проходило двенадцать, гордо и с достоинством шёл юноша-год.

В разрозненных и беспорядочных дневниковых записях можно найти:

МАРТ 1937.

«Долго думал о Светлане. Я сам себя ругаю, почему бы мне не выкинуть из головы Светку. Я ей пишу, она мне не отвечает. Нашла, наверное, себе нового друга. Я тоже мог бы найти, да не хочу. Когда со мной говорят о Светлане, я становлюсь внешне равнодушным, а на самом деле внутри у меня чёрте что делается. Один раз мой товарищ, с которым я всегда делюсь, и он всё знает, позволил себе сказать неприличную фразу о Светлане, и я влепил ему такую затрещину, что больше он никогда себе этого не позволит.

Я представляю себе Светлану простой девочкой, не способной на измену и вертлявство. Но если это так, то я, конечно, и думать о ней перестану. Хотя мне это будет трудно сделать.»

ЛЕТО 1937.

«Я подъезжал к Ташкенту, До станции ещё было несколько километров, но я уже стоял на подножке вагона. Сердце моё билось так, что я не слышал стука колёс. Увы! Ничего похожего на встречу. Расстроенный, я купил лепёшку и съел её всю. Лёг, но не спалось до 5 утра».

АВГУСТ 1939.

«В Ташкенте я успел сделать многое, но самого главного сделать я не успел. Я не успел поговорить со Светланой о наших взаимоотношениях».

Несколько позднее.

Светлана тяжело больна. Это вызывает водоворот воспоминаний, перепутанных с фантазией:

«Она лежит на чистой постели. Родственники, я — в стороне. Положение очень тяжёлое, и я ничем не могу помочь.