- Заговорщик должен плакать шепотом, - назидательно сказал я ему.

- Он голоден. Передай его мне.

Я передал Анналии плачущего ребенка, она подняла кофту и поднесла ко рту грудь. Маленькие губки тут же обжали сосок, ручонки ухватились за белую чашу, и он жадно засосал.

- Ребенок проголодался, Ивен.

- Он - сын своего отца. Знает, что у тебя самое вкусное.

- Точно.

- Ты получала деньги, которые я посылал?

- Да. Ты посылал слишком много. Лишние я отдавала МРО.

- Лучше бы ты оставила их у себя. Для ребенка.

- Я оставила достаточно, - Тодор потерял грудь, но она чуть повернула его так, чтобы губы вновь нашли сосок. - Я так счастлива, что ты помнишь о нем, заботишься. Не смела и мечтать, что ты приедешь в Македонию, чтобы посмотреть на него.

- Я сожалею, что не смог приехать раньше.

- И хорошо, что ты подождал. При рождении он был такой красный, такой сморщенный! Тебе бы он не понравился.

- Я бы все равно его любил.

Я подошел к очагу, пошевелил поленья. Вернулся на прежнее место. Анналия переложила Тодора к другой груди. Он захныкал, но потом его рот нашел то, что требовалось. Я наблюдал за его глазами. По мере наполнения желудка они медленно закрывались, потом разом раскрылись, опять закрылись, но он продолжал сосать с прежней энергией.

Наконец, высосал все, что мог, и Анналия отнесла его на соломенный матрасик, который лежал слева от очага. Осторожно уложила, накрыла двумя вязаными одеялами. Глаз он больше не раскрывал. Она вернулась ко мне, села рядом.

- Хороший мальчик. Теперь он будет долго спать.

- Спит хорошо?

- Как молодой барашек.

- Рад это слышать, - собственно, по-другому и быть не могло: осколок снаряда не мог вызвать генетических изменений. Но меня все равно порадовало известие о том, что бессонница отца не передалась сыну.