Город работящий, хорошо зарабатывающий. По субботам и воскресеньям у каждого третьего молодого парня, прогуливающегося по улице, — орущий транзистор или магнитофон. В дни моей далекой молодости признаком достатка, выставляемого напоказ, были часы. Редкие обладатели сокровища поглядывали на циферблат, неестественно высоко поднимая руку, и так часто, будто время их расписано до минуты. Теперь вместо часов — «Спидолы». Хвастовство орущей «техникой» показалось мне в Губкине единственным признаком провинциальности. И в Москве, конечно, есть любители публичной демонстрации звуковой силы этих адских машин. Но в тихом Губкине, где на деревьях заливаются скворцы, особенно заметны дикость и противоестественность разноголосого, в полную силу, состязания: у кого «диапазонистее», дороже и громче «техника».

Город не идеален, но в общем удобен для жизни, у него хорошие рабочие традиции, сложившийся уклад, налаженный общественный порядок. В центре — нарядные улицы, бульвары, площади, любимые места вечерних прогулок.

Именно в Губкине «бросили якорь» многие ветераны наших крупнейших строек. Не в одну дверь звонил я и встречал сначала вопросительный взгляд, а потом радушный прием, оказываясь для почтенных обитателей заслуженно больших, удобных квартир живым напоминанием о минувших бурных и удачливых годах их жизни. А в конце концов заходил разговор о Курской магнитной, о Губкине, о «рудном притяжении».

С Иваном Васильевичем Ермоленко познакомился я двадцать три года назад. После нашей последней встречи тоже прошло немало, кое-что стерлось в памяти. И лишь когда стал Иван Васильевич перебирать свою жизнь год за годом, оказалось, что дорожки наши в разные времена пересеклись пять раз. И в каких несхожих местах!

Но — по порядку.

Познакомились мы на Волго-Доне. Стройка гремела на всю страну, пишущей братии съехалось на трассу видимо-невидимо. Портреты знатного экскаваторщика Ивана Ермоленко мелькали в газетах. Да и «молнии» белели на дощатых стенах контор-времянок: «Впереди Ермоленко! Слово за Худяковым!» Двое этих машинистов соревновались давно, упорно, имена их знала вся стройка. И когда я появился в кабине экскаватора Ивана Васильевича Ермоленко, он сказал, сдерживая ярость: