Мы остались одни.

Над берегом туман реже. Вырисовывается радиомачта. Из-за мыска выглядывает уголнашего домика. Видны сваленные в громоздкие кучи продукты и снаряжение.Несколько собак, встревоженных прощальными гудками «Садова», забрались на грудуящиков и, вытянув шеи, внимательно всматриваются в море. Из воды частеньковысовываются головы любопытных тюленей. Плавно носятся белые полярные чайки.

Перед нами — та же картина, что вчера и позавчера. За неделю мы успели к нейприглядеться. Но сейчас она кажется нам какой-то новой, будто впервые предсталаперед нами в своем настоящем виде.

Тысячами миль и бесконечными ледяными полями мы теперь отделены от привычногомира. Словно перенеслись на другую планету и не знаем, когда вернемся. Да и всамом деле мы не знаем, сколько пробудем на этом забытом природой клочке земли.Может быть — год. Может быть — два. Может быть...

Много было полярных экспедиций, и кончались они по-разному: одни возвращались,а след других терялся в ледяных просторах. Наш план нанести на картунеизвестные берега Северной Земли и произвести ряд наблюдений силами нашейэкспедиции достаточно смел. А где смелость, там и опасность, и нет смыслазакрывать глаза перед ней.

Что же, будем бороться! Мы для того и пришли сюда, готовы к борьбе и верим впобеду.

Но разлука с людьми еще переживается нами. «Седова» нет, мы это прекраснознаем, но невольно поворачиваем головы в ту сторону, где стена туманасомкнулась за кормой корабля.

Шлюпка идет к берегу. Гулко рокочет мотор, но вокруг стоит такая тишина, чтозвуки не сливаются. Помимо хлопков мотора ухо ловит журчание воды вдоль борта.

Я смотрю на своих товарищей.

Вот на средней банке шлюпки сидит геолог Николай Николаевич Урванцев. Этовполне сложившийся исследователь с большим полярным стажем. С ним я встретилсяеще до утверждения плана экспедиции. До этого я знал его только по отзывам, нони разу не видел. Наша встреча произошла в вагоне поезда между Ленинградом иМосквой.