Когда он очнулся, было уже утро и свет ясного осенпего дня лез в комнату сквозь отдернутую занавеску.
Перед ним стояла в свежем белом халатике и высокой наколке молоденькая сестра Лиза, худенькая, узколицая, с большими сияющими голубыми глазами, которые никакая бессонница не в силах была затуманить. Пырко прозвал её Стрелкой. Когда он впервые её так окликнул, девушка остановилась и озадаченно спросила:
- Стрелка? А почему, собственно, стрелка?
- Да разве не понимаешь? - безобидно рассмеялся Пырко. - Ты же вся состоишь из стрелок. Брови прямые, как стрелки, рот тоже стрелка, даже морщинки на лбу на стрелки похожи.
Девушке это поправилось, и она польщенно улыбнулась:
- Вот и зовите так. Обижаться не буду.
Сейчас она стояла перед ним, смущенно теребя узкий поясок на халате:
- Не знаю, как и начать, товарищ майор. Зашиваемся мы с ранеными. Ночью столько подбросили. Подполковник медслужбы Коваленко поручил вас спросить, не станете ли возражать, если мы в вашу комнатку ещё одну койку поставим. Только на время, дня на три-четыре, не больше.
Нырко глубоко вздохнул:
- Чего же спрашивать. Если надо, так ставьте.
Так, в бывшей детской, отведенной для раненого летчика, появился ещё один жилец, интендант второго ранга Аркадий Петрович Птицын, человек в возрасте, с краевым добродушным, весьма полным лицом, толстыми губами и рыхлым подбородком. "Эка, каким меня толстяком судьба наградила", усмехнулся про себя Нырко, внимательно разглядывая соседа. И так как от природы Федор Васильевич был человеком любознательным, то уже несколько минут спустя он затеял ознакомительный разговор.
Жизнь устроена так, что на вокзале в ожидании поезда, на аэродроме в ожидании погоды, и тем более в госпитальной палате в ожидании выздоровления человек быстрее познает человека, чем в каких-либо иных, производственных отношениях. Интендант Птицын оказался до крайности словоохотливым. Начав говорить, он уже никак не мог остановиться. Сначала майор Нырко слушал его с интересом и нередко совершенно искренне хохотал над рассказанными историями, но потом Птицын стал повторяться, и летчик попросту устал от его красноречия. А интендант, ничего не замечая, в пятый раз передавал одну и ту же историю о четырех цистернах вина.