- Понимаете, майор, это же просто жуть! - восклицал оп, потрясая коротко остриженной головой. - Четыре вагона с вином, да не с каким-нибудь, а с кахетинским. Привезли их в Тулу и уже разгружать собирались, как вдруг тревога. Паровозы противными голосами как завоют! Сущая тебе зубная боль! Потом репродукторы заголосили: "Граждане! Над городом появился вражеский самолет". Еще две минуты прошло, а диктор уже новое:

"Спокойно, граждане! Фашистский самолет полетел дальше, в сторону Орла". У меня уже от сердца отлегло".

"Переливайте кахетинское в автоцистерны!" - приказываю. Да только успел сказать, как вдруг над станцией, едят тебя мухи с комарами, пять "юнкерсов". Стали они в этот самый пелепг, как он по-вашему,по-авиационному зовется, и давай бомбить. Матушки мои, что там делалось.

Жуть. Одна бомба как ахнет в мои вагоны. Только одно воспоминание от кахетинского. А какое было вино, ах, какое вино! Я же вез его на годовщину дивизии, три дня от полковника иа командировку в Москву получил. А когда комдив узнал об этом печальном финале, три шкуры обещался с меня содрать. И содрал бы, если бы не это случайное ранение в голень при артналете.

Птицын складывал свои губы бантиком и долго причмокивал. Майор несколько раз откровенно зевал, давая соседу понять, что его рассказы уже изрядно ему надоели, но Птицын не умолкал. Его словно прорвало. Он говорил и говорил без аередышки, сопровождая речь бурпыми жестами. Тогда, чтобы заглушить монотонный голос соседа, Нырко начинал хрипло напевать одну и туже песенку, умышленно коверкая мотив:

А я иду и вспоминаю,

И дремлет улица ночная,