Но огонек в твоом окне

Опять, опять напомнил мне

О мирных днях и о весне.

Это спасало. Птицын обиженно умолкал и отворачивался к стенке. Но, вдоволь наговорившись, он быстро засыпал, и тогда на всю палату раздавался удручающий храп. Однажды он заметил, каким грустным и пристальным взглядом проводил майор Нырко уходившую с подносом в руках из палаты медсестру Лизу. В масленых глазах интенданта заиграли бесенята:

- Что, майор, нравится? Изумительная девка, едят се мухи с комарами. Честное слово, если бы не проклятый осколок в голени, я бы за ней и в свои сорок пять поухаживал. А вы? Вы бы нет? Да, если бы не ваша загипсованная ножка, она бы первая вам на шею, такому красавцу, бросплась.

- Зачем, - сказал Нырко, и губы его горько покрикились. - Зачем это нелепое донжуанство. И себе, и ей только в душу плюнуть?

- Как зачем? - вспылил Птицын. - Да вы что же?

Не от мира сего? Или забыли, что в доброй студенческой песенке поется: "Наша жизнь коротка, все уносит с собой, проведемте ж, друзья, эту ночь веселее".

- Веселей, - поправил майор.

- Ну, пусть, - охотно согласился интендант. - Но ведь это же песня мирного времени. А мы на войне, да ещё на какой. Где каждую минуту погибнуть можно. И трудно сказать, на кого смерть навалится раньте. На меня, когда я продовольствие и боеприпасы на передовую транспортирую во главе автоколонны, или на вас, когда вы идете в бой.

- У меня все-таки шансов больше оказаться в её власти, - усмехнулся майор.

Птицын поднял широкие пухлые ладони:

- Не спорю, не спорю! Но и я не застрахованный.

Так в чем же дело? Если рядом отзывчивые мягкие руки и податливые губы, неужели бы вы, воздушный боец, остановились?

- Не знаю, - хмуро произнес Нырко. - Честное слово, не знаю, как бы я поступил, если бы кто-то даже бросился мне на шею, по только убежден, что большая чистая любовь может быть у человека только раз в жизни. Один только раз. И за неё можно шагнуть в огонь.