Птицын яростно захлопал в ладони.

- Что? - захохотал он. - Один раз в жизни! Нет, вы только поглядите на этого чудака. Натуральный карась-идеалист, едят меня мухи с комарами. Хотя постойте, - он вдруг запнулся и посерьезнел: - Ах да, как же я смог забыть... ведь вам только двадцать три, а в эти годы порою все воспринимается в розовом свете. Ну, что касается меня, то я свой Рубикон давно ужа перешел.

Нырко не ответил. Он лежал неподвижно, глядя открытыми глазами на разрисованный незатейливыми виньетками потолок, думал о своей судьбе. "А все-таки нельзя обижаться на этого толстяка. В одном он совершенно прав. Жизнь невозможна без любви, даже сейчас, в эту пору, когда ты каждый день ходишь под смертью. А у тебя, Федор? Разве не любовь наполнила всю твою жизнь возвышенным содержанием, дала второе дыхание в воздушных боях. Как много в жизни военного летчика, по-настоящему преданного небу, безраздельно срастившегося со своим звонкоголосым истребителем, элемента случайности! Случайный досрочный отпуск из-за того, что эскадрилья не получила новых самолетов И-15 бис, случайная (тогда ещё не говорили "горящая") путевка в Кисловодск, случайная встреча на танцплощадке и первый случайный поцелуй у затемненного санаторного корпуса с обещанием "завтра обязательно встретиться".

Он тогда нелепо пошутил:

- Послушай, Лина, у тебя нос холодный-холодный.

- Так бывает у самых верных. У тех, кто умеет любить, - промолвила она. - Сколько тебе, Федя?

- Двадцать два, - ответил старший лейтенант Нырко.

- А мне двадцать один. Но я гораздо тебя старше.

- Почему?

- Потому что я уже была замужем.

- Ты? - Да, я.

- Значит, ты не относишься к племени самых верных, если разлюбила своего мужа, - обиженно заметил он.

- А разве можно жить, если один прожитый день кашется тебе годом, сказала она с вызовом и заплакала.