Второй — подкоп под тюрьму, что казалось мне едва ли исполнимым даже при участии Тоски. Но как показал прошедший месяц, а я сидел в общей камере уже сто дней, я ошибался. С подкопом дело продвигалось как нельзя лучше — лаз был готов почти наполовину, а вот с выездом на место преступления дело затягивалось. Менты словно чуяли опасность и побаивались вывозить нас за ворота тюрьмы хотя бы на одну минуту. Они не надеялись даже на усиленный конвой, зная, что нам нечего терять. К тому же они понимали, что за нашими спинами может кто-то быть. Во всяком случае, за моей. Тоска уже знал всех следователей, которые вели наше дело, но говорить с ними на тему выезда было более чем опасно. Это понимали и мы. Тем более что речь шла о полном уничтожении конвоя, каким бы усиленным он ни был. Именно на это был настроен Граф и его друзья. Предстояло либо стрелять и взрывать всех сразу, либо погибать самим от пуль охранников. Что касается подкопа, то тут дело обстояло несколько иначе и проще. Во всяком случае, для нас с Графом. Подкоп рылся не к камере, где содержался я или он, а к столовой, которая находилась неподалеку от главной тюремной стены. Преимущество такого подкопа заключалось в том, что нам не нужно было бежать на вахту, мочить охрану и встречных вертухаев, дабы вырваться за ворота тюрьмы. В этом случае у нас был только один шанс из тысячи, ибо вахта есть вахта, она укреплена как ничто. Наша задача состояла в том, чтобы вырваться из корпуса и добежать до столовой, туда, где мало ментов и никто нас не ждет, в другую сторону от вахты. Небольшой взрыв снизу — и пол столовой откроет вход в лаз. Дальше дело техники, сноровки и времени. Пробежать, проползти на четвереньках каких-нибудь сорок метров и сесть в «скорую помощь». Именно такая машина почему-то приглянулась Графу. Очевидно, он считал, что «скорая» — лучшее средство для отрыва, хотя она и бросается в глаза. С оружием и газовыми баллончиками вопрос был решен.