Накрутив делов на четыреста семьдесят тысяч долларов, он бесследно исчез перед самым арестом и всплыл на Урале, в какой-то глухой деревушке, где жила его троюродная сестра. Этот идиот начал устраивать там «маленький рай», потому его и вычислили. По крови он был поляком, хотя и не знал польского. Я прощупал его со всех сторон и убедился, что он не «кумовской», не «наседка». «Стало быть, будет кто-то еще, но позже. Майор вряд ли оставит меня без присмотра», — подумал я.

Пузик распаковал свои баулы, и я подивился их содержимому. Чего в них только не было! Даже одеколон, причем аж два флакона «спиртного», кремы, баночки, пакеты, транзисторный приемник, фирменные новенькие рубашки, пар двадцать носков. А жратвы! Он упаковался до делов, словно на всю жизнь. Мы сели поужинать, и я не удержался, осушил-таки один флакон. Пузик смотрел на меня, как на инопланетянина, и морщился, когда я пил эту импортную дрянь.

— Не «Тройной», но сойдет, — сказал я, запивая одеколон водой. — Не смотри на меня так, я не алкаш, сам в свое время пил нечто. Просто настроение такое, вот и пригубил. Врубай-ка свой приемник, будем слушать музыку.

Он поймал волну, и в камере зазвучал голос Робби Вильямса.

Поужинав как следует, я постучал в соседнюю камеру и попросил «прозвонить» дальние насчет Графа. По идее он уже давно должен был быть на больничке, если не случилось чего непредвиденного. Но слава богу, он был на месте, всего через одну камеру от меня.

— Чего не подкричал? — спросил я его, когда вызвал на решку.

— Ждал, что это сделаешь ты, — ответил он.

— Ну ладно, базарить не будем, потом подпишу.

Я не хотел говорить с ним в открытую, опасаясь, что нас могут услышать. Я не забывал про сценарий. Когда следак, а затем майор спросили меня, как и чем я объясню подельнику столь неожиданный его, Графа, «выезд» на больничку, я сказал, что объясню просто — деньгами. Выехал сам — помог другу. Святая обязанность. Так делалось не раз, и они это знали. Ничего необычного и подозрительного.