И все же не этими заблуждениями, которых Лондон не смог полностью преодолеть, был вызван заметный спад, пережитый им в конце творческого пути. Конечно, он и сам чувствовал, что его талант мельчает. Еще вчера о Лондоне отзывались восторженно, а теперь находили его новые произведения банальными, небрежно написанными, однообразными. Было уязвлено его самолюбие художника, и он воевал с критикой, торопившейся объявить, что Лондон конченный писатель, - печатал намного больше, чем прежде, пытался освоить жанры, для него необычные. Так явились "Алая чума", "Мятеж на "Эльсиноре", "Смирительная рубашка".

Но тут была не одна лишь ущемленная гордость, требовавшая, пусть не открытиями, так самой литературной активностью поддерживать пошатнувшийся престиж. Сказывалось - и это гораздо важнее - особое положение, в которое попал Лондон: истинный новатор, с одной стороны, и исключительно популярный беллетрист - с другой. Суть дела заключалась в том, что для своего времени Лондон был писателем совершенно нового типа - самоучкой, выходцем из пролетарской среды, обладавшим не только выдающимся дарованием, но и непосредственным знакомством со многими сторонами жизни, до него попросту не замечавшимися литературой. То, что он писал, было подлинно новым словом, - оттого и успех оказался таким впечатляющим, а притязания подчинить Лондона законам американского книжного рынка сделались настойчивыми. И нельзя сказать, что они остались безуспешными.

Проще всего возложить вину за это на него самого, но справедливее было бы воспринять его причудливую и нелегкую судьбу как прообраз многочисленных драм того же смысла, которые разыгрывались после Лондона и, должно быть, еще не раз повторятся, пока в американской литературе все так же будет властвовать дух коммерции.