И уж несомненным упрощением оказался бы вывод, что негоцианты от искусства сумели навязать Лондону собственные утилитарные представления о том, для чего существует художник. Не приходится спорить с тем, что ущерб, который они нанесли Лондону, ощутим, но слишком крупным и самобытным был его талант, слишком значительным было выраженное в его книгах содержание, чтобы эта яркая писательская индивидуальность стерлась, потерявшись среди поставщиков занимательного чтения для не самой взыскательной публики. Не по "Сердцам трех" и не по "Маленькой хозяйке большого дома" судим мы об истинном Джеке Лондоне. В литературе он остался северными и полинезийскими рассказами, "Людьми бездны", "Мартином Иденом" - остался как один из тех художников, которые первыми почувствовали и передали проблемы, конфликты, противоречия нашего столетия.

Многое сближало его с Горьким, и недаром они испытывали такую симпатию друг к другу, хотя никогда не встречались. Лондону принадлежит на удивление глубокий разбор "Фомы Гордеева". А Горький ценил у Лондона редкий дар передавать "величайшее напряжение воли к жизни" и отзывался об этом писателе с неизменной теплотой.

Вряд ли случайно, что свою литературную позицию Лондон всего точнее выразил как раз в статье о "Фоме Гордееве", где сказано, что искусство должно стать "действенным средством для того, чтобы пробудить дремлющую совесть людей и вовлечь их в борьбу за человечество". О чем бы ни писал Лондон, это была его главная творческая задача. И он искал нетрадиционные пути воплощения своего кредо.

Нам уже не всегда удается в полной мере постичь его своеобразие. Писатели, пришедшие после Лондона, столько раз возвращались к его важнейшим мотивам и образам, что до какой-то степени утрачивается ощущение первоистока столь знакомых нам коллизий, столь часто встречавшихся ситуаций и проблем. А истоки ведут к Лондону.