Он невольно засмеялся.

– Простите. А что, ваш Мильтон, он американец?

– Англичанин. Преподавал в здешней школе искусств. Мы там и познакомились. – Она бросила куртку на ступенчатый табурет, кроме которого в прихожей ничего не было – ни зеркала, ни гардероба, ни полки; лишь на стене несколько фотографий, прикрепленных кнопками. Кухонная дверь распахнута, за ней большое помещение с самым необходимым: мойка, плита, холодильник, стол с двумя стульями, полка с посудой и бытовыми приборами. – Кофе не предлагаю. Его просто нет, – сообщила она.

– Да Бог с ним, – отмахнулся он. – Сейчас мы передвинем шкаф, и я тут же уеду.

Следующая дверь была приоткрыта слегка, на полу виднелся широкий матрац со светло-голубым постельным бельем, неряшливо скомканным; рядом с матрацем – книги, будильник, маленькая лампа. У окна – одежная вешалка на колесах.

– Сюда, – позвала она, – только не смотрите на беспорядок.

Она провела его через комнату, почти пустую, не считая огромного стола, заваленного листами бумаги, карандашами, пузырьками и тюбиками, кисточками и ножичками. Пахло скипидаром. К стенам были прислонены подрамники и холсты разной величины. Там же стоял мольберт.

– Ваша мастерская?

– Вы на редкость догадливы. Нет-нет, смотреть нельзя!

Следующая комната тоже не отличалась избытком мебели – софа, маленький телевизор и портативный си-ди плеер. Шкаф стоял между двумя окнами, смотревшими на улицу. На полу стопка книг, два стакана с засохшей жидкостью, вероятно кофе. А на стене возле софы – гравюра в рамке. Йон сразу ее узнал.

– Раушенберг! – воскликнул он. – «Земляничный этюд». Ваша?

Она кивнула:

– Давно вожу с собой эту гравюру. И она не перестает мне нравиться. По-моему, в ней есть что-то дикое, первозданное. Какая-то экзотика.

Он заглянул в глаза Юлии:

– Такая же гравюра уже много лет висит в моем кабинете.

Она встретила его взгляд, но промолчала.