Мне уже не требовалось иной реальности, хотелось лишь присвоить себе знаки отличия, подмеченные в журналах или на экране. Девочка, которая грезила над книгой или мечтала у окна, не пропускала ни одного фильма из телесериала, поставленного по «Утраченным иллюзиям», и умела верить в свою звезду, став молодой женщиной, так легко перешагнула порог сцены, о которой мечтала, словно он был из папье-маше, а она всего лишь ждала за кулисами, когда придет ее очередь. Детство и отрочество длятся долго, в это время, словно в полусне, все, что рождается в мыслях, по-настоящему еще не влияет на жизнь, тому виной семейное окружение и школа; наши жесты становятся выразительными, стоит нам вырваться из этой зыбкой пелены; что же касается меня, мне только потребовалось разомкнуть веки. Таким образом, эта абсолютно независимая жизнь в социальной среде — в то время одной из самых притягательных и наименее конформистских — казалась нам не столько наградой, завоеванной ценой долгих усилий, сколько простым осуществлением желаний. Мне ничуть не мешали те мои убеждения, которые вплоть до подросткового возраста я считала религиозными.

Я обожала молитвенники с золотым обрезом, когда начинаешь их перелистывать, страницы слипаются, как запутавшиеся пряди волос, а большой палец оставляет чудную вмятинку на пухлом кожаном переплете. У молитвенника, который мне подарили на конфирмацию, страницы напоминали веер из-за вложенной в него кучи цветных картинок, собранных во время крестин и первых причастий, и с них Иисус прямо и доверительно обращался ко мне. Когда начал формироваться мой литературный вкус, эти книги заняли свое место среди других, а катехизис стал источником удивительных рассказов, из которых я запомнила только то, что если веруешь глубоко и сильно — правда, мне было трудно оценить искренность собственной веры, — то твои чаяния обязательно осуществятся… Поскольку я верила в Бога, то не сомневалась в том, что он уготовил мне особую миссию.