Я тысячу раз попадала в подобную нелепую ситуацию, усугубленную тем, что, ответив на улыбку или поцелуй, посланный издали другом, я вдруг понимала, что они адресованы другой, стоящей у меня за спиной. Так немедленно начинаешь осознавать, что, во-первых, ты не единственная, с кем его соединяют дружеские узы, а во-вторых, что он просто не видит тебя и уже почти отошел в сторону.

Как-то рано утром я нахожусь одна в студии Жака, который, должно быть, ушел на работу. Я сижу за столом, яркий свет, льющийся из стеклянной двери, озаряет стол и меня с ног до головы, я пишу ему письмо, пребывая в состоянии бешеной ревности. Сегодня я уже забыла, откуда мне стало известно, что к Жаку в студию регулярно приходит другая женщина. Но я до сих пор помню, как я поступила, чтобы отвоевать отнятое пространство и водворить там свой образ женщины-победительницы. Незадолго до этого Жак обжег себе руки и несколько недель не мог ничего делать из-за повязок. Поэтому мы приспособились трахаться, когда он лежал на спине, а я двигалась на нем вверх-вниз. Мне нравилась эта поза, а также ощущения, когда шершавые бинты касались моих бедер. Письмо, в котором я сравнивала себя с Эйфелевой башней, раскорячившейся над его телом, закрепляло мои права на эту позицию. Самосознание может проявить в этот момент двойственность, когда, не обманываясь относительно некоторых черт характера или поведения, которые мы достаточно упорно демонстрируем, мы все же остаемся слепы по отношению к чувствам, которые пытаемся таким образом подавить. Я думаю, что довольно рано обрела проницательность, отдавая себе отчет в том, что если я придаю такое первостепенное значение сексуальной стороне жизни, то только потому, что пристрастилась к ней, как к болеутоляющим, — они не только снимают боль, но вызывают состояние эйфории; однако я не смогла бы локализовать источник боли.