Раздвоение происходит автоматически и тщательно отработано, поскольку я привыкла разыгрывать перед собой небольшие спектакли: пока я писала письмо, я сама возбуждалась от своих совокупительных фраз и одновременно воспринимала себя как символ сексуальной революции. Я даже принялась философствовать; в почти непрерывном диалоге с фантомом, воплощающим часть моей личности и беспрестанно что-то от меня требующим, я объясняю, что другие жизненные ценности не имеют большого значения, если в этом ты готов следовать до конца за своими фантазмами. Взгляд, направленный на самое себя, обязательно предполагает отстранение. Впрочем, в такой момент отстранение не является отстранением критического сознания, которое, отступая назад, обращается против какой-то части самого себя, судит ее или, по крайней мере, иронизирует на ее счет; наоборот, это сознание проективное, отделяющее от себя нечто вроде клона, которого оно стремилось создать. Понятно ли будет, если я скажу, что принимала участие в изготовлении этого клона, то есть участвовала в процессе, противоположном его уничтожению, и даже если этот процесс носит несколько искусственный характер, я, тем не менее, не могла попасть под обаяние данного артефакта? Потребовалось, чтобы часть, отторгнутая от моего сознания, отождествилась с личностью победителя, с какой-нибудь Жанной д’Арк, движущейся к шпилю Реймсского собора, где вознесется (а почему бы и нет) наподобие Эйфелевой башни, поскольку другая часть, та, которую я не могла подробно рассмотреть и, более того, с которой смогла поговорить лишь много позже (ибо внутренний взгляд, как и обычный, фиксирует увиденное гораздо раньше, чем мы можем его сформулировать), натыкалась на мебель в крошечной квартире, где сочинялось это письмо и выстраивалось данное умозаключение. Внезапно потребовалось отвести место для троих, и даже больше: нужно было впустить сюда еще и незнакомца, того, кто прежде казался мне воплощением искренности, — Жака. Отвечая на мое письмо, он не стал прибегать к метафорам. Он спросил меня, не случалось ли мне задуматься над тем, как он справлялся с тысячей мелких бытовых дел, пока у него бездействовали руки, ведь я никогда не проводила у него больше нескольких часов.