составлял после каждой пьянки. Отпираться было бессмысленно, тем более что нас начали лишать сна - а сколько человек без сна продержится? Я решил бить на другое. Посадят всех, это я понимал. Вопрос - сколько дадут? Нам шили статью 58-11 - контрреволюционная организация, плохая статья, крупный срок. Но организация по тогдашним правилам - это когда три человека. Один, два - не организация. Значит, если признать сам факт разговоров и при этом взять все на себя (я ведь не знал, как ведут себя на допросах другие), то получится не организация, а разговоры одного человека - просто антисоветская пропаганда, статья 58-10, часть первая, шесть лет. И я начал признавать: да, говорили, но у вас напутано - вот эту фразу, в которой нас обвиняют, сказал не Михаил, а я... И это я сказал, и это... Получалось, что я не отказывался, но и не показывал ни на кого. По ходу допросов стало ясно - а вот и слова, которые я только Ш. говорил. То есть меня пасли сразу два стукача: в институте - Ш., в свободное время - Д. Тут мне чекистская затея окончательно стала ясна.

- Что вы имеете в виду?

- Это, конечно, моя личная версия, но она кое-что объясняет. На Солженицына по большому счету ничего не было, кроме тех злосчастных писем. С другой стороны - я: дружил с ним, жил на квартире у Решетовской. Попал в поле зрения. Видимо, возникла идея слепить контрреволюционную организацию как логическое продолжение солженицынского дела. Потому и закрепили за мной сразу двух стукачей. Но потом или идея отпала, или организация не лепилась отказались. Дали нам 58-10, агитацию.

Михаил Танич:

- Судила нас не тройка, обыкновенный суд. Обвинение в контрреволюционной организации отпало, органы сами его сняли. Получили мы все по шесть лет. В приговоре говорилось: "На суде пытались безмотивно отказаться от данных ранее показаний, но материалами предварительного следствия в достаточной мере изобличены". "Изобличены" мы были в том, что, например, хвалили немецкие дороги и приемник "Телефункен".