В роге плескалась вода. Пламя свечи отражалось в ней.

- Ничего не вижу, - пролепетал Спирька. - Пусто вроде.

- Ан нет. - Парамон запустил свои тонкие, почти ребячьи, пальцы в рог и вытащил оттуда лоснящуюся чёрную ленточку.

- Пиявка! - ахнул Спирька.

- Догадлив, Чёрт! - снова усмехнулся Парамон и, подойдя к лежащему на перинах князю, ловко приложил ему пиявку за ухо. - Ну-ка, пиявица, оттяни дурную кровь!

Пиявок у Парамона было семь, и все они пошли в дело.

Князю полегчало, и он заснул, несмотря на то, что уже наступил вечер.

Поп Парамон просидел со спящим до восхода солнца, и за эту ночь с князем не только ничего не произошло, но даже и обычных дурных снов он не видел, спал без разговоров - крепко, как в старые времена.

Проснулся князь Данила Михайлович в необычайно добром расположении духа и сказал Парамону:

- Попа нечисть всякая боится, потому и хворь моя сбежала, и нынче ночью не случилось со мной ничего худого. Выходит, ты человек святой, особый. Будь при мне!

Князь взялся было за одно из колец, которыми были унизаны его пальцы, но пожалел.

Тогда он дал попу медный знак бороденный - "с бороды пошлина взята".

- У меня свой орден! - сказал Стоеросов. - Носи неделю, в знак милости моей княжьей!

- Спасибо, батюшка Данила Михайлович, - смиренно ответил Парамон. - На земле - ты, на небе - бог. Вот кабы попасть мне в царствие небесное только о тебе бы, князь, и молился.

И поп Парамон, поглядывая на шипящего от зависти Спирьку да посмеиваясь, остался при княжеской особе.

С той поры братья почти каждую ночь вместе сидели возле Стоеросова и только ждали момента, чтоб уязвить один другого.

Князь проникся большим уважением к пиявкам и приказал, чтобы они всегда были под рукой. В хоромах княжеского терема всюду отныне стояли ковши, сосуды и глиняные горшки с пиявками. Часто во время приступов гнева Стоеросов разбивал горшки или опрокидывал ковши; тогда пиявки расползались по терему и отыскать их в тёмных углах и закоулках было невозможно.