- Что за крик? К чему это он? - спрашивал князь.
- К добру, батюшка, - тотчас же отзывался Спирька. - Будет радость великая. Первый жеребёнок, что у нас родится, самым быстрым скакуном станет!
Вот от верных слуг - попа и Чёрта - Ночной князь и ждал совета: как засуху и неурожай в свою пользу повернуть, что ещё можно у крестьян-горемык оттягать.
Расписные своды княжеской палаты освещались толстыми свечами. Свечи сочились жирным воском, сытое пламя слегка шаталось, по потолку и стенам нехотя, медленно бродили тени.
Стоеросов был мрачен. Летний день длинный, пока кончится, на глазах пузыри наспишь. Князь любил тепло, даже летом спал среди перин и ковров как медведь в берлоге. Жара, духота. Из двери пар валил, как из хорошо протопленной баньки. К вечеру князь распухал от сна, долго не мог в себя прийти, капризничал, беспричинно гневался.
Я добрый, я хороший, - жаловался князь, играя кольцами на пальцах, - а вы только и норовите меня обокрасть, по миру пустить.
Спирька и поп Парамон покорно кивали головами - в эти мгновения князю перечить было нельзя.
Стоеросов вперил взгляд в сводчатый потолок палаты, закрыл левый глаз.
Тотчас же Спирька поднёс к бороде князя ковш с медовухой.
Князь взял ковш и, закрыв оба глаза, единым духом втянул медовуху в себя.
- Уф, полегчало, - отбрасывая ковш далеко в сторону, вздохнул Стоеросов. - Хороша медовуха... Однако не та, что в добрые времена.
Под "добрыми" князь разумел те далёкие вредна, когда все бояре могли носить и растить бороды без опасений.
Поп Парамон в задумчивости мусолил пальцем лоб.
Спирька сидел на краешке лавки и следил за лицом князя - как бы чего не пропустить, как бы вовремя уловить княжеское желание.