Между тем Борис Стругацкий в своем семинаре вырастил замечательное поколение учеников — Вячеслава Рыбакова, Михаила Веллера, Бориса Штерна, Андрея Измайлова, Андрея Столярова, Александра Щеголева; на Урале подал голос совсем молодой Алексей Иванов, в Сибирском самиздате ходили первые рассказы Лазарчука и Успенского, и уже вышла первая книга Олега Корабельникова (впоследствии, увы, замолчавшего). К началу девяностых в отечественной литературе было не более десятка хороших прозаиков, умевших вдобавок писать так, чтобы читатель не сразу уснул, — и не меньше тридцати классных фантастов самых разных возрастов, причем число их неуклонно возрастало: Евгений и Любовь Лукины, Марина и Сергей Дяченко, Громов и Ладыженский, известные как Олди, Валентинов, Логинов, Звягинцев, а там и Каганов, а там и Володихин, Бенедиктов, Галина, а вот и Семенова с «Волкодавом», как же без нее, а вот и Перумов, на любителя того самого фэнтези, и во главе всего этого шествия — Виктор Пелевин, за вьюгой невидим. А кто же Пелевин, если не фантаст? Социальный реалист, может быть? Три ха-ха.

Фантастика оказалась той десятой точкой, без которой, как в известной задаче, не соединишь остальные девять четырьмя неотрывными линиями. Русскую полусумасшедшую реальность без фантастики не отобразить — это и «Доктор Живаго» доказал, типичный роман-сказка. В условиях резкого упадка реалистической прозы, которую сперва добивали разные цензуры, а потом самая беспощадная из них — рыночная, — фантастика получила небывалый карт-бланш; и надо признаться, поначалу она им весьма недурно воспользовалась.

Во-первых, появились десятки книг, которые с полным правом можно назвать классикой жанра — авторов намеренно не называю, знают все. «Лабиринт отражений», «Дневной дозор», «Там,