Стремительность исторического времени в романе (ведь эти четыре месяца - канун февральской революции 1917 года, начало революции социалистической) как бы спорит с неспешностью кондового, в веках устоявшегося быта. И это сказывается в том, как неторопливо, основательно развертывается социально-бытовой план романа. Люди, обстоятельства, природа выписаны зримо, пластично и точно, речью по-сибирски скуповатой, немногословной, не злоупотребляющей диалектными словами и формами, но и не пренебрегающей ими, когда необходима яркая, достоверная деталь или подробность.

Мы видим, как персонажи одеты, что они едят дома, в дороге, слышим, как говорят, знаем, о чем думают, что при этом переживают, что их заботит. Открываются нам в живых картинах и традиционные сибирские обычаи, радушное гостеприимство простых тружеников, живущих небогато, порой на грани нужды, но готовых разделить с путником последнее и отвергающих любую попытку отблагодарить за хлеб-соль и теплый ночлег деньгами. "Разве мы торгаши какие? - говорит в подобной ситуации Акимову крестьянин Филарет. - Не по-людски это! Нет, нет, паря, не позорь нас".

Но хотя из романа можно почерпнуть рецепт приготовления знаменитых сибирских пельменей, узнать о способах подледного лова рыбы или разжигания незатухающего костра для ночевки в тайге, хотя мы словно бы лично присутствуем на празднике выхода охотников из тайги, и на крестьянской сходке, и на молодежных посиделках с их бесхитростными, однако же доставляющими истинную радость и не лишенными смысла развлечениями, "Сибирь" роман отнюдь не бытописательный. Бытовые детали нигде не образуют в нем самостоятельных и замкнутых структур. Они осторожными мазками лишь врисованы в иное повествование, едва ли поддающееся однозначной характеристике.