В бутылке осталось на донышке.

— Обиднее всего, что дело-то дутое. Старлей полтора года харил (впервые услышал этот глагол) официантку по взаимному согласию. Потом она говорит: «Женись на мне». А у него жена в Ростове. «Раз так, — говорит, — я тебе устрою…» Не везет нашему…

Через год на мой московский адрес пришел конверт со штемпелем полевой почты. На листке одна строчка без подписи: «Миша, поздравляю, наш получил генерала!»

Ну вот, честно доложил все, что знаю, о золотопогонниках. По поводу неисповедимости путей Господних. В годы хрущевской оттепели они действительно были весьма хаотичны, хотя какая-то логика прослеживалась.

Моя персональная выставка в Доме архитектора. Вроде чин-чином: бытовые сценки с сибирских ударных строек, портреты тружеников, пейзажи. Правда, это совсем не те фотографии, что публиковались в центральной прессе, однако не будь тех публикаций, архитекторы вряд ли отважились бы. Народ повалил. Очередь у дверей. Этот, как потом подчеркивали, ажиотаж кому-то очень не понравился. Залпом выстрелили «Комсомольская правда» и «Советская культура». Заголовки статей: «В густом дыму очернительства», «Под музыку западных формалистов». Выставку срочно закрыли по «техническим причинам». Меня бы одного прибили — никто бы пальцем не шевельнул, да рикошетом досталось архитекторам, а они этого не любят и знают, как защититься. Появляется статья в «Литературке». Маститый писатель удивляется, что «Комсомолка» обвиняет в идеологических грехах фотокорреспондента, чьи фотоэтюды сама печатала, и вообще, по мнению маститого, с молодыми надо работать, а не бить их по голове. В «Известиях» народный и заслуженный рекомендуют «Советской культуре» изучать историю отечественной фотографии, ибо имярек находится под влиянием не западных формалистов, а Александра Родченко, бунтаря и основателя революционных традиций.