Больше Гвендолен не произнесла ни слова. На плите что-то варилось, стол был наполовину накрыт, но она все бросила и вышла в переднюю. Почти тут же я услышал, как хлопнула парадная дверь.
Мне известно, что особой сообразительностью я не отличаюсь, но я не тупица. После такого даже муж, который доверяет своей жене так, как доверял своей я — вернее, для меня вопрос о доверии никогда не стоял, — сообразил бы, что что-то происходит. Впрочем, ничего особенного, успокоил я сам себя. По-моему, она просто чокнулась на преклонении перед героями — Рив льстил и доверялся ей, подогревая это чувство еще сильнее. После того, как он внушил ей, что она его самый близкий друг, посвященный во все его тайны, Гвендолен, естественно, считала себя уязвленной и обманутой. Тем не менее я поднялся наверх и порылся в ящике ее туалетного столика, где она хранила сувениры, чтобы еще раз убедиться в своих предположениях. Непорядочно? Не думаю. Ящик Гвендолен никогда не запирала и даже не думала от меня скрывать , что там лежит.
И эти самые свидетели нашей первой встречи, моих ухаживаний, нашей свадьбы — все они оказались на месте. А между двумя открытками, посланными ко дню рождения и ко дню св. Валентина, я обнаружил засушенную розу. Но тут же в кружевном платочке, который я ей подарил, лежали отдельно медальон и пуговица. Этот медальон ей оставила мать, однако находившаяся в нем фотография какой-то неизвестной и давно умершей родственницы была заменена карточкой Рива, вырезанной из какой-то фотографии. На обратной стороне оказалась прядь волос — в один из наших визитов к Риву на квартиру Гвендолен, должно быть, собрала эти волосы с его щетки для волос. Пуговицу я тоже узнал — она была от яркой спортивной куртки Рива, хотя и не была отрезана. Бедняжка Гвендолен… На мгновение я заподозрил Рива. В это ужасное мгновение, сидя в комнате жены после ее ухода, я спросил себя, неужели Рив способен?.. Неужто мой лучший друг способен?.. Нет, не может быть. Ведь он даже ни разу не послал ей ни письма, ни цветка.