— Это совсем другой мир, — сказала Гвендолен.
А я добавил:
— Для второй половины человечества.
Мы частенько прибегали к подобным избитым фразам. Да и сама наша жизнь была избитой, ничем не примечательной жизнью людей среднего класса с буржуазного запада. У нас был славный, стоящий на отшибе домик в одном из фешенебельных пригородов, солидная мебель и добротные, на всю жизнь, ковры. У меня была своя машина, у жены — своя, я уезжал в контору в половине девятого, а возвращался в шесть. Гвендолен занималась уборкой по дому, ездила по магазинам и устраивала утренние «кофепития» для соседок, как было принято в нашей округе. По вечерам мы любили сидеть дома у телевизора, а в одинадцать, как правило ложились спать. По-моему, муж из меня получился неплохой. Я никогда не забывал о дне рождения жены, к нашей годовщине непременно посылал ей розы, помогал мыть посуду. Гвендолен тоже оказалась замечательной женой, женщиной романтического склада, без излишней чувствительности. Во всяком случае, она никогда не была чувственной со мной.
Она хранила все поздравительные открытки, которые я посылал ей ко дню рождения, и даже те, что я посылал ей ко дню св. Валентина, когда мы были еще только помолвлены. Гвендолен относилась к тем женщинам, которые дорожат памятными безделушками. В одном из выдвижных ящиков своего туалетного столика она хранила меню ресторана, в котором мы праздновали нашу помолвку, художественную открытку с изображением гостиницы, в которой мы провели медовый месяц, все до единой фотографии, на которых мы когда-либо были запечатлены, и переплетенный кожей альбом с нашими свадебными фотографиями. Что и говорить, натура у Гвендолен была сверхромантическая, и она как-то по-своему, с каким-то вызовом по временам укоряла Рива за его бессердечие.
— Нельзя так поступать с человеком, который вас любит, — возмутилась Гвендолен, когда Рив объявил о своем жестоком намерении поехать отдохнуть, даже не сообщив своей последней подружке, куда он уезжает, а то и вообще ничего ей не сказав.