— Вы разобьете ее сердце.
— Гвендолен, любовь моя, у нее нет сердца. У женщин его вообще нет. Вместо сердца у них совершенно другой механизм: что-то среднее между телескопом, детектором лжи, скальпелем и приспособлением для кастрации.
— Вы слишком циничны, — отвечала моя жена. —- Берегитесь — в один прекрасный день вы сами в кого-нибудь влюбитесь и вот тогда-то и поймете, что это такое.
— Это как сказать. Шоу говорил, — Рив любил цитировать других писателей, — «Не поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой, ибо вкусы-то у всех разные».
— Ну, на счет того, чтобы с нами хорошо обращались, вкус, по-моему, у нас у всех один и тот же.
— Ей следовало бы об этом подумать, прежде чем пытаться завладеть мною. Но уезжать-то необязательно. Достаточно просто сказать, что уезжаю, а самому недельки две отсидеться дома. Набить, знаете ли, продуктами морозильник и запастись спиртным. Я уже проделывал такое в подобных ситуациях. Удовольствие, да и только, к тому же успеваешь сделать уйму работы.
Тут уж Гвендолен нечего было сказать, и, должен признаться, мне тоже. Вас, вероятно, удивляет, чем же, при всей аморальности его облика, привлекал меня Рив. Сейчас уже трудно вспомнить. Обаянием, наверное, и неизменным гостеприимством; тем, как он скорбно рассуждал о собственной жизни, будто это и все, на что ему было надеяться, тогда как моя жизнь, в его глазах была тем идеалом к которому должны стремиться все мужчины; полной беспомощностью в денежных вопросах и восхищением моей финансовой хваткой; манерой вести разговор со мной, будто мы в равной степени светские люди, только я избрал себе лучший путь в жизни. Когда Рива приглашали на одно из наших чопорных сборищ, он неизменно бывал интересным другом, и остроумным собеседником, «воскресителем» уже готовой расстроиться вечеринки, ловким барменом; но прежде всего он единственный из наших доузей, кто не был бухгалтером, управляющим банка, адвокатом, врачом общей практики или служащим компании.