Гвендолен с несчастным видом вздохнула. Она стала задумчивой, характер у нее испортился. Хотя в присутствии Рива она почти не открывала рот, а в его отсутствии, однако, она только о нем и говорила, пользуясь любым предлогом, чтобы потолковать о Риве и высказать свои предположения относительно его характера. И она почему-то казалась недовольной, когда в десятую годовщину нашей свадьбы от Рива пришла поздравительная открытка, адресованная нам обоим. Я, разумеется, послал жене розы. В конце недели я обнаружил, что куда-то запропостилась квитанция оплаченного мною счета, а поскольку я бухгалтер, я стараюсь быть в таких вещах осмотрительным. Полагая, что я нечаянно ее выбросил, я перерыл нашу корзину для использованной бумаги. И я ее-таки нашел, но я также обнаружил там свою поздравительную открытку, которую я послал Гвендолен вместе с цветами.
Все это не ускользнуло от моего внимания, но в том-то и беда, что я лишь подмечал эти явления, но мне явно не доставало жизненного опыта, чтобы привести все к общему знаменателю и сделать необходимые выводы. В мирских делах я разбирался не настолько, чтобы догадаться, почему, когда бы я ни позвонил пополудни, моей жены не оказывалось дома, или почему она постоянно покупала себе новые наряды. Я лишь подмечал это, я терялся в догадках, но это и все.
В Риве я тоже заметил кое-какие перемены. Прежде всего, он перестал разглагольствовать о своих подружках.
— Наконец-то он взрослеет, — заметил я Гвендолен.
Она тепло, с энтузиазмом в голосе ответила:
— Мне кажется, что так оно и есть.
Но Гвендолен ошибалась. То, что я принял за холостяцкую жизнь Рива, продолжалось всего три месяца. Но на этот раз, когда он заговорил о своей новой подружке, он рассказал о ней мне одному. Как-то вечером в пятницу на пабе за стаканчиком виски он доверительно рассказал мне о ней, об этой «изумительной цыпочке», двадцати лет отроду, которую он снял на одной из вечеринок неделей раньше.