Наука как предмет художественного исследования и ее воздействие на литературный процесс - проблема, представшая в диалектической сложности приблизительно с начала 60-х годов. Однако было бы ошибочно полагать, что "научный" привой на древе литературы - производное лишь последних десятилетий. НТР ускорила эти процессы, придала им новые качества, столкнув с противоречиями современного мира. Но если подходить исторически - а это единственно верный подход, - то в новом обнаружатся модификации старого и окажется, что "пограничные" жанры, в том числе и научная фантастика, обязаны своим происхождением перевороту, внесенному в умы еще первой промышленной революцией. Внедрение паровой машины, а затем электроэнергии, фундаментальные открытия в разных отраслях знания, демократизация и еще большее расслоение общества изменили видение мира. Тогда появились и первые попытки теоретического осмысления проблемы воздействия науки на искусство и был поставлен поныне не решенный вопрос о художественных критериях "пограничных" произведений, улавливающих методы научного мышления.
Чтобы лучше понять настоящее, полезно оглянуться в прошлое.
Научная фантастика была открыта более чем за столетие до того, как стала массовым видом литературы и подучила свое название. У ее истоков - романтики. Гимны познающему разуму, изобретательности человека уживаются с неприятием буржуазного практицизма. Не укрылась от взоров романтиков и двойственная природа научного прогресса. "Франкенштейн, или Новый Прометей" (1818) Мэри Шелли в этом смысле - роман пророческий, открывший для литературы новую тему и новое мироощущение: наука - обоюдоострый клинок. Она может осчастливить человечество или стать источником бедствий, если люди не научатся управлять вызванными ими же разрушительными силами.
Жюль Верн вступил на литературное поприще с однозначным отношением к науке как панацее, ведущей человеческий род к благоденствию, и только на склоне лет мучительно осознал антиномию: "Успехи науки не должны обгонять совершенствования нравов" ("Робур-Завоеватель", 1886). Иначе наука станет опасной.