- Кому и на кой черт? - с неподвижным лицом переспросил Мокшеев. Совершенно просто: финнам - выход к океану, немцам - база для лодок.

- Товарищи! - снова заговорил Плесецкий. - Все наши сухопутные силы заняты обороной Кандалакши, и в Печенгу посылать некого. Нам надо придумать какой-нибудь выход!

- Защищаться! - неожиданно крикнул Мокшеев.- Защищаться надо, а не придумывать! Собирай отряд, Плесецкий.

- Не пойдут ребята, - вмешался Гречик, делегат транспортников.

- Должны пойти, - твердо выговорил Мокшеев.

- А не пойдут, - уперся Гречик.

Болотов продолжал улыбаться, и Плесецкому казалось, что вот-вот он одним словом вконец испортит дело.

От волнения Плесецкий даже высморкался, но, высморкавшись, не утерпел:

- Товарищ Болотов?

- Ладно, - ответил Болотов. - Собирайте на "Аскольде" митинг. Я сам с ними пойду.

Записка, лежавшая в его кармане, гласила: "Жорж! Что вы наделали! Это несбыточно! Жорж, это немыслимо! Нет! Нет!"

С полуночи крейсер его величества "Кокрэн" разводил пары. Четыре вертикальных столба черного дыма неподвижно висели над его четырьмя трубами и расплывались отражением на гладкой воде.

Далеко за полночь на ничьим крейсере "Аскольд" шел митинг. Команда отказывалась воевать. Отказывалась, но с удовольствием слушала ораторов.

С какого-то времени митинги перестали быть делом. Теперь они стали развлечением - редким, но единственным. Ради них стоило не спать.

Смеялись, когда говорил Мокшеев, нелепыми вопросами старались затянуть игру, передавали друг другу огромный медный чайник с чуть теплым, слишком сладким чаем и пили прямо из его носика. Курили до одури, до темноты в батарейной палубе.

Под утро заговорил Болотов. Говорил с бешенством и напором, но сам скучал. Кончил:

- Я иду. Кто еще?

Неожиданно вызвались сорок три добровольца. Хуже Мурманска все равно не будет, а может, будет веселей. Кроме того, Болотов - свой.