Он даже не мог четко произнести имя Лонни Гриннап, которым нарек себя сам. Его знал весь округ. Сирота, как и Стивенс, он был среднего роста, возраста где-то между тридцатью и сорока, с лицом, если приглядеться повнимательнее, тонким, всегда приветливым и спокойным, с пушком мягких золотистых волос на нежном, не знавшем бритвы подбородке и с ясными, кроткими глазами. Говорили, что он слегка «чокнутый», хотя если он и был «чокнутым», то самую малость, и потерял от этого не очень много, а как раз то, что и следовало потерять. Он жил в лачуге (год — там, другой — где-нибудь еще), которую соорудил собственными руками из старого брезента, отходов досок и кусков жести из-под бидонов для масла. Жил он в ней вместе с глухонемым сиротой, которого лет десять назад подобрал где-то на улице, одевал его, кормил и поил, воспитывал, но так и не смог дотянуть в умственном развитии даже до собственного уровня.

Хибарка, перемет и ивовая верша, по существу, находились почти в центре тех тысячи с чем-то акров земли, которыми некогда владели его предки. Но он этого не знал.

Стивенс был уверен, что Лонни Гриннапу никогда не могла прийти в голову мысль о том, что один человек имеет право владеть таким количеством земли, которая принадлежит, как он говорил, «всем людям на радость и пользу». Сам он, например, на своих тридцати или сорока квадратных футах земли, где стояла его хибарка и проходил участок реки, куда он закидывал свой перемет, всегда держал дверь лачуги гостеприимно распахнутой для всех, в любое время дня и ночи, безразлично, находился ли он сам в это время дома или нет, и каждый мог пользоваться всей его утварью, питаться его продуктами, если они там были.

Иногда он мог, подперев дверь колом, чтобы в хижину ненароком