Исподволь рассвело; низкая облачность придавила сверху однообразные городские кварталы, как бы еще сильнее подчеркивая общий серый фон данной местности; но в мире весна, начало мая, и будоражащий обоняние запах распустившейся листвы явственно ощущается даже здесь, на железнодорожных путях.

На влажной от дождевых капель бетонированной площадке, которую отгораживает от городских окраин, а заодно и от любопытных человеческих глаз длинное, красного кирпича здание грузового пакгауза, выстроились четыре автозака – громоздкие, окрашенные в защитный цвет, допотопного вида спецмашины для перевозки заключенных, снабженные установленными на кабинах синими проблесковыми маячками и звуковой сигнализацией. Головной автозак уже подали под погрузку: машина встала вплотную к вагону, дверь в дверь, таким образом, чтобы просвет составлял не более пятидесяти сантиметров – таково одно из непреложных требований конвойной службы.

Очередной заключенный, с торбой в руке или рюкзачком за плечами, лишь на долю секунды был виден в просвете и тут же исчезал в железной утробе автозака, чьи внутренности разгорожены на отдельные ячейки-стойла…

Местный конвой знает свое дело туго: служивые действуют быстро, но без суеты, четко и слаженно, как на конвейере. Никто не напрягает голосовых связок, никакого тебе мата и ора. И немецкая овчарка, которую держит на коротком поводке сержант внутренних войск, – он, как и прочие его сослуживцы, облачен в брезентовый дождевик с капюшоном, – она тоже вела себя со спокойным достоинством, за все время выгрузки так и не подав голоса.

– Сорок восемь лбов, – спрыгивая из опустевшего вагонзака на площадку, сказал начальник сдающего караула. – Так что примите и распишитесь!..