На пляже можно было увидеть и «свободных художников» вроде меня, и всякий служивый люд из Бостона и Нью-Йорка. Лежа под пляжными зонтиками они приглядывали за своими детьми, не отрываясь в то же время от газет или книжек.

Приводить сюда собак было запрещено, но их все же приводили к концу дня, когда семейная публика уже покинула пляж, спасатели слезли со своих вышек, продавцы гамбургеров уехали со стоянок машин, а с моря повеял легкий бриз.

Обычно это были добродушные, хорошо выдрессированные собаки, легко общающиеся с людьми, – словом такие, которых бы вы охотно взяли с собой в отпуск и привели на пляж без опасения нарваться на неприятности.

Ни одни собаки не вели себя с таким достоинством, как мои. Ни одни не отличались таким приятным нравом, не способны были так величаво лежать, отдыхая на прибрежном песке, точь-в-точь как их далекие предки, на протяжении многих поколений волочившие рыбачьи сети на берегах Ньюфаундленда (но не на берегах Лабрадора; некий англичанин, по каким-то ведомым только ему соображениям, поменял название породы).

Если бы вы оказались на нашем пляже и поглядели на Джулиуса и Стэнли, поглядели с искренним восхищением, как это делали каждое лето многие люди, – то вы, вполне вероятно, могли бы ожидать, что буквально в следующее мгновенье они помчатся к морю, ринутся в огромные волны и проплывут чуть не до самой Европы без малейших признаков усталости.

Долго бы пришлось вам ждать.

Для меня это место связано не только с приятными, но и с самыми горькими воспоминаниями. Паула и я посещали этот пляж на протяжении всей нашей жизни, еще и до того, как мы поженились. Потом приходили сюда с дочерью. Мы особенно ценили сумеречные часы, когда темнеют дюны, все вокруг охватывает покой, а крики чаек звучат, как голоса призраков.

Но именно в сумерках появлялись на берегу великолепные, почти мистические лабрадоры, чья стихия – океан. Именно это был час моего всегдашнего унижения, от которого страдало мое и без того легко уязвимое мужское тщеславие.