— Накал!

За перегородкой щелкнуло — включился аппарат. Окошечко осветилось, зажглась красная лампочка над дверями.

— Свет! — Синий плафон потух. — Стало черно.

— Ток.

В темноте появилось смутное зеленоватое пятно. Это сияние, казалось, излучал желудок Джери.

— Жестче, — сказал Леонид Иванович.

Пятно разгоралось, стали видны руки, державшие дощечку, на которой в зеленоватом кругу выступили какие-то расплывчатые пятна.

— Жестче!

Пятна усилились, сделались рельефнее.

— Еще жестче!

Леонид Иванович немного переместил доску. Стали видны темные линии ребер, правее и ниже их определилось удлиненное пятно с отчетливыми краями.

— Желудок, — пояснил Леонид Иванович. — Видите, как контрастная масса его обрисовала. Так… хорошо…

Он стал прощупывать желудок, на экране появился скелет кисти руки. — Так… Вот это диафрагма, а вот сердце. Видите, как бьется? — Он, казалось, читал лекцию.

— А вот это светлое пятно — легкие… Печень опустилась. Она должна быть выше желудка…

Все было похоже на колдовство. Вероятно, обстановка действовала и на Джери, ибо он повиновался беспрекословно, был покорен, как ребенок. Уткнул голову мне в грудь, напрягался порой и молчал, я тихонько оглаживал его, ощущая ласковое тепло его шелковистой шкуры и легкую дрожь в теле. Только когда доктор прощупывал опухоль, пес сделал несмелую попытку освободиться и опять затих, казалось, даже удерживал дыхание. Умница моя!

Все это — и короткое, отрывистое «накал», «свет», «ток» Леонида Ивановича, и флюоресцирующий экран с зеленоватыми тенями на нем — было знакомым до мелочей: все как два года назад. Все так и не так. Сегодня и катаральная язва уже не казалась страшной. Теперь, в этом смутном пятне, уступавшем нажиму докторских пальцев, была жизнь и смерть Джери.