— Морская звезда, — объяснил Вилли, садясь и поднимая ногу.

Лучо вынул изо рта свою сломанную трубку, сплюнул за борт и принялся внимательно рассматривать пятку Вилли. Потом крепкими жесткими пальцами ощупал поврежденное место.

— Все в порядке, — заключил он.

Сунув трубку обратно в рот, он продолжил работу над целой горой устриц, сваленных на дно лодки. Быстрыми движениями, с помощью короткого ножа с широким лезвием, он вскрывал каждую раковину, ощупывал и проверял скользкий, покрытый слизью панцирь, потом тщательно осматривал самого моллюска, влажного, сверкающего на солнце и отливающего перламутром, а затем откидывал его в растущую кучу за спиной.

Вероятно, впервые в жизни старому индейцу пришлось проделать грандиозный путь длиной в целых сорок миль — от Палато, что в архипелаге де-ля-Перлас, до самой Панамы. Собственно, Лучо было всего пятьдесят лет, но выглядел он на все семьдесят. Он и сам давно уже перестал интересоваться собственным возрастом. Долгие годы тяжелой и опасной работы ловца жемчуга искорежили его тело. Лет десять назад на море погибла его первая жена, тоже нырявшая за раковинами. Спустя некоторое время он снова женился — на молодой женщине, — но новая супруга только изводила его бесконечными придирками.

Двадцать поколений назад великий Бальбоа во главе горстки испанцев прибыл сюда для того, чтобы завоевать Панамский перешеек. Он первым из европейцев своими глазами увидел это побережье Тихого океана. Бальбоа полюбил девушку из индейского племени куна, дочь местного кацика

Всего этого Лучо, конечно же, не знал, да и вряд ли это показалось бы ему интересным. Слово «бальбоа» для него означало «деньги» — именно так называется панамская монета, равная американскому доллару. Когда удача сопутствовала ему, Лучо зарабатывал в год до двухсот бальбоа. Но на этот раз ему просто невероятно повезло. Странный американец, нанявший Лучо, платил ему за неделю работы столько, сколько Лучо мог бы надеяться получить за год.