— Хитришь!

— Не пойму я…

— Сейчас поймешь!..

Он рукавом отер внезапно взмокнувший лоб. На лице Настасьи Петровны появилось какое-то новое выражение — не то любопытства, не то сдерживаемого ожидания. Теперь она хорошо видела его: выдавшиеся скулы над впалыми щеками, резко очерченный нос, тонкие губы и злые, безжалостные глаза — глаза врага.

Он помедлил и, приблизив к ней свое лицо, взялся правой рукой за карман. В руке блеснул револьвер.

— Сейчас поймешь! — зловещим шепотом повторил он.

Рука с револьвером поднялась, нацелилась на Настасью Петровну. Она отвела свою голову в сторону. Сказала спокойно и непонимающе:

— Что ты старуху пугать вздумал? Чай, не маленький баловать. Спрячь револьвер-то! Выстрелит ненароком, шума наделает…

— Ты у меня заговоришь!

Цепкие, хищные руки протянулись к ней.

— Ой, батюшки!

— Молчи!

— Помогите! Помог…

* * *

А в это время Витя, внук Настасьи Петровны и командир пионерской дружины, ничего не подозревая о том, что происходит дома, шагал по улице рядом с начальником клуба служебного собаководства Осоавиахима Алексеем Ивановичем Шевченко, уныло прислушиваясь к его словам. Только что закончилась церемония передачи служебных собак, выращенных пионерами, бойцам-красноармейцам, приехавшим с фронта.

До самой последней минуты Витя держался мужественно и старался не думать о том, что наступает час расставания с Джеком. Но когда поводок из его рук перешел в руки другого и Джек, словно поняв, что происходит, тихо заскулил и, ежеминутно оглядываясь, покорно потащился за чужим человеком, сердце мальчишеское дрогнуло и слезы едва не брызнули из глаз. Хорошо, что оркестр в эту минуту заиграл марш и внимание всех присутствующих было устремлено на шеренгу людей и собак, покидавших место церемонии. Витя, отвернувшись, незаметно потер глаза кулаком и, чтобы не разреветься, поспешил уйти из сада. Шевченко догнал его уже у выхода.