Остановилось движение, исчезла полиция, посчитавшая за благо слинять, на тротуарах для пешеходов остались узенькие проходы вдоль стен. Улицы, проспекты, переулки, площади заняли необозримые, нескончаемые полчища веселящихся людей. Оба раза я тихонечко продвигался вдоль стен, касаясь их плечами, стараясь не привлекать к себе внимания, мечтая поскорее добраться до отеля. Я не знал, чего ждать от толпы, не знал, что входит в ритуал празднеств.

Пожалуй, если бы меня еще раз застигли подобные события, я держался увереннее. На следующие дни и мексиканские и аргентинские газеты, напечатав репортажи и фотографии в целый лист об этих шествиях, на видном месте сообщали, выделив шрифтом, что не зарегистрировано ни единого происшествия, несчастного случая, хулиганства, драки, никто не задержан. Любопытно и то, что шествия тонули в бумажном дожде (точнее бы сказать – в снегопаде, но слово не для этих горячих городов), мелко нарезанные клочки кидали и вверх, из толпы, и вниз, с балконов. Казалось, наутро улицы будут белым-белы, и города погрязнут в мусоре. Но утром всюду было тщательно подметено, как мне объяснили, такова обязанность домовладельцев. Только кое-где на деревьях, куда не дотянуться метлой, висели бессильные ленты серпантина. Но все это выяснилось назавтра, а в разгар, празднества постороннего прохожего, европейца, оно не могло не пугать.

Надо садиться работать, но ни шторы, ни жалюзи не спасали от невероятного шума. Выкрики, скандирование, хоровое пение, трубы, барабаны, дробь от ударов ложками по дну перевернутых кастрюль, автомобильные сирены. Машины тоже участвовали в шествии, и легковые и грузовики, увитые лентами, цветами, с наспех изготовленными транспарантами. Куда все это двигалось, по-моему, не знал никто, шли, повинуясь порыву, ликуя, приплясывая. Трудно было предположить, что манифестация – из одних болельщиков, весь город был рад воспользоваться случаем и разделить с ними радость.