В Буэнос-Айресе мы жили в соседних комнатах с корреспондентом «Известий» Борисом Федосовым. Ему, как и мне, дозарезу было необходимо сесть за машинку. Но мы слонялись друг к другу, гоняли чаи, закусывали, вспоминали он свою редакцию, я свою, и даже в комнатах нам приходилось напрягать голос, как на сцене.

– Подумать только, все это из-за футбола! – выкрикнул Федосов.

– Нам с вами этого не понять,- столь же громко откликнулся я.- Надо здесь родиться.

– Нет уж. А наш сосед в ложе?!

Было вот что. В ложе прессы – скамейки на троих. Третьим с нами сел журналист-аргентинец. Шел последний матч чемпионата, финал. Долго в счете вела аргентинская сборная. Потом голландцы сравняли- 1:1. Судьба матча и титула повисла на волоске. И тут мы с Федосовым ощутили, что нас подкидывает. Мы не сразу поняли, в чем дело. Не весь ли «Ривер плейт» ходит ходуном? А оказалось, что нашего соседа била дрожь, да такая крупная, лошадиная, что нашу общую скамейку затрясло. Добро бы мы сидели среди болельщиков, но в ложе прессы, где принято подчеркивать бесстрастность, рафинированную объективность, это было сверхнеожиданно. Наш черноволосый щеголь сосед, забыв про свои холеные усики, про то, что он сеньор в белоснежной сорочке с галстуком, про свою тетрадочку и «паркер», тупо уперся взглядом в поле и дрожал безостановочно, как осиновый лист, не делая попыток взять себя в руки. На него неловко было взглянуть. Мы терпели качку, пожимая плечами.

Я бывал в дни окончания чемпионатов мира в Стокгольме, Лондоне, Мюнхене. Эти города из берегов не выходили, продолжали жить как жили, и разве что где-то, в стороне друг от друга, прошлись по улицам с пением и выкриками кучки отпетых болельщиков, выглядевших там не совсем нормальными.

Заатлантические футбольные ликования для меня загадка. Что это – власть футбола, обычай, темперамент? Не знаю, иная жизнь, иной уклад. Не иронизирую, не осуждаю. Но все увиденное осталось для меня непонятным и чуждым.