— Стоять! Лежать! Как лежишь? Молчать!.. — это Жейка подает команды, подражая дедушке Александру Ивановичу, а Чинька выполняет их. На его морде можно прочесть: «Чего уж противиться! Не сделаешь — будет трепать за шиворот, тянуть за уши. Хорошо еще не кусается».

Чинька давно понял, какую огромную власть над взрослыми имеют дети. Они могут брыкаться, могут тонко и жалобно верещать, даже если сами во всем виноваты, они взбираются верхом на Самого Главного Хозяина, перед которым Чинька преклоняется, и, шлепая его по загривку, восторженно кричат: «Н-н-но!» И вообще он не представлял себе, чего только не могут делать эти маленькие разбойники. Со временем Чинька проникся к ним той особой снисходительностью, с какой матерые собаки обращаются со щенками. Правда, расшалившегося щенка можно в целях воспитания оттрепать. А с детьми так не поступишь. И потому Чинька раз и навсегда запретил себе обижать их даже тогда, когда они садились ему на голову, крутили хвост и пересчитывали зубы.

Видя с его стороны такую покладистость, липли к Чиньке все дети: и свои, и родственников, и соседские. Но из всего этого скопища Чинька выделял Жейку. Он ее любил и слушался.

Слушаться слушался, однако до тех пор, пока это ему не надоедало. Тогда он ложился или залезал на будку. Жейка хлопала его, толкала, пытаясь стянуть вниз, и грозно топала ногами. Чинька упрямился, расслаблялся и отяжелевшим телом прилипал к месту. Сдвинуть его Жейка не могла.