Однако он не отчаивался и принялся Чиньку учить. Раз в неделю он кричал на весь дачный участок:

— Лежать! Стоять! Неси! Дай мне!

Это продолжалось до тех пор, пока Анне Моисеевне не надоело:

— Отстань ты от собаки, чего ты к ней привязался!

На что Александр Иванович резонно отвечал:

— Не вмешивайся, старая, у тебя насчет этого дела ни в уме, ни в разуме.

Чинька к занятиям относился с прохладцей. На все окрики он снисходительно вилял хвостом и улыбался, открыв пасть. Он удивительно быстро научился улыбаться, с этаким хитроватым прищуром умных глаз. Повернется боком, глаза скосит и язык свесит.

Александр Иванович накричится, натопается, охрипнет: «Лежа-а-атъ! Стоя-а-ать!» А тот не шелохнется. Только когда он схватится за хворостину, Чинька лениво ляжет и преданно посмотрит в глаза, как бы говоря хозяину: «Пожалуйста, не трудно, но какой от этого прок?» Чинька и шапку дедову принесет и подаст ему в руки, а когда Александр Иванович станет демонстрировать его достижения Анне Моисеевне да забросит шапку в заросли колючих роз, то Чинька отойдет в сторону и усядется как ни в чем не бывало. И идет Александр Иванович за своей шапкой сам, ругая Чиньку за бестолковость:

— Нет, это далеко не овчарка! И уши у него не торчат…

Он был не совсем прав. У Чиньки и вправду торчало вверх только одно ухо. Кончик же другого предательски обвисал. Такие попреки задевали Чинькино самолюбие, и мы стали замечать, что он все чаще и чаще, когда отдыхал на будке, поддерживал «дефектное» ухо лапой. Мы его хвалили:

— Ай да Чинька! Какой молодец, ухо выправляет!

Он приоткрывал пасть и улыбался.

И все же старания Александра Ивановича не пропали даром. Чинька скоро научился приносить вещи, тявкать на посторонних. Последнее ему, должно быть, пришлось более всего по вкусу, ибо лаял он на чужих с особым упоением, бросаясь грудью вперед, не страшась палок и камней. И когда Чинька превзошел самого себя и укусил с пылу с жару Александра Ивановича, его, как вполне сформировавшегося пса, посадили на цепь.