Что за дурацкая жизнь! В детстве мы не представляем себе скуки и страданий взрослого существования, разрушительной беспросветности. Чашки кофе. Куда-то исчезающие годы. Я боялся, что постепенно становлюсь похожим на моего соседа, некого Боба, дважды разведенного продавца больничного оборудования, который в свои сорок с небольшим тихо встречал и провожал всевозможных одиноких женщин. На лице у этих женщин была гримаса тайной надежды: «Может быть! Может быть, это он!» – но неизбежно через неделю или через месяц Боб уже шел с другой. У него был понурый, виноватый вид, однако лицо его украшали тонкие усики, а походка была хвастливо-развязной. По утрам в выходные дни, сидя в саду, я иногда случайно видел Боба через окно его кухни: он стоял в черных плавках и варил кофе. Он выглядел нелепо в облегающих трусах, мужчина, распрощавшийся с молодостью уже лет двадцать назад: мясистая обвисшая задница в ямочках, тонкая сигара, свисающая изо рта. Он напоминал мне мужчин, которые никак не могут удачно жениться и часто обречены на медленное и очевидное дряхление.

Мне не хотелось стать одним из таких мужчин. Многие пары, с которыми были знакомы мы с Лиз, уже обзавелись детьми, и я поражался откровенной физической любви, которую они питали к детям и которая была взаимной: двухлетние мальчишки прижимались к ногам матерей, крошечные девочки плотоядно запускали зубы в отцовскую грудь. Я тосковал без этого – без той частицы естественной жизни, которую у меня украли. Каждый день, в течение которого я не находил женщины и не создавал семьи, был днем, прожитым во всё углубляющемся одиночестве. Мне кажется, что если нам удается представить себя умирающими в одиночестве, когда рядом нет тех, кто нас любит, то это заставляет взглянуть на жизнь другими глазами". Мы как бы проживаем нашу жизнь назад: от момента смерти до той секунды, когда мы ее представили. Вокруг меня в Корпорации было множество умных мужчин и женщин, которым предстояло умереть в одиночестве. Некоторые знали об этом, но большинство – нет.