Великая княжна. Не обманывайте себя, генерал. Панджаидрамы никогда уже не будут править в Беотии (с горестным видом медленно идет по кабинету, думая вслух.) Династия пришла в упадок, отстала от жизни, одряхлела; наши пороки обратились против нас, и вот мы сами желаем своего падения.

Страмфест. Вы богохульствуете.

Великая княжна. Всякая истина рождается как богохульство. И вся королевская конница, и вся королевская рать не могут отцовского трона поднять…

Страмфест. Клянусь небом!

Великая княжна. В самом деле? И снова обрекли бы народ на безнадежную нищету? А благороднейших мыслителей страны снова побросали бы в позорные застенки? Утопили бы в крови поднявшееся солнце свободы? Только потому, что посреди моря грязи, уродства и ужасов когда-то поднимался крошечный островок блестящего двора, где вы могли стоять навытяжку в мундире, украшенном орденами, и день за днем зевать в ожидании того часа, когда под вами разверзнется могила, — зевать, потому что больше при дворе делать нечего. Неужели вы настолько глупы, настолько бессердечны?

Страмфест. Только сумасшедший может говорить такое о королевской власти. Я никогда не зевал при дворе. Зевали псы — но только потому, что они псы, лишенные воображения, чести, идеалов и чувства собственного достоинства.

Великая княжна. Мой бедный Страмфест, вы слишком редко бывали при дворе и не успели от него устать. Ведь вы все время воевали, а возвратившись домой за очередным орденом, восторженно глядели на моего отца, на мою мать и на меня — и были этим счастливы. Ведь так?

Страмфест. Уж не упрекаете ли вы меня? Мне нечего стыдиться.

Великая княжна. Да, вас такая жизнь устраивала, Страмфест. Но подумайте обо мне! Каково было мне видеть, что вы поклоняетесь мне, точно богине, хотя я самая обыкновенная девчонка? Меня, как зверя, посадили в клетку — ведь это же жестокость! Вы могли бы поклоняться восковой кукле или золотому тельцу: они не мучились бы от скуки.